Copyright © Галина АЛЯЕВА, 2000
Моя бабушка Мария Федоровна прожила долгую, тяжелую жизнь.
Прошел не один год, как ее не стало, но до сих пор я чувствую себя виноватой перед ней: за свое невнимание, за постоянную нехватку времени, когда нужно было просто посидеть с ней, выслушать ее и не торопясь ответить на вопросы. Все это понимаешь, к сожалению, уже потом, когда поздно. Но через всю свою жизнь я несу тепло и доброту, которые излучала она. И даже сейчас, когда ее нет, мне кажется, что ее заботливая душа защищает меня от зла и помогает пережить невзгоды. И я уверена, что она молится за всех нас, дорогих ей людей, оставшихся на земле.
Совсем маленькой девочкой я считала ее немножечко волшебницей. Может быть, я так решила, видя, как она, готовя для нас оладушки, брала голой рукой раскаленную сковороду. Может быть. Повзрослев, я нашла ответы на все загадки, но она так и осталась для меня чуточку таинственной, доброй феей.
Я помню, как она ждала нас - внуков, переживала за каждого, как жалела нас и мудро поучала, чтобы никогда не сорились и всегда помогали друг другу. Я помню ее глаза проницательные, голубые. Они со временем, как яркая ткань от дождя и солнечных лучей, поблекли, но при этом не потеряли своей красоты. Я помню ее ласковые руки, и гладкие, как отшлифованное и отполированное дерево, ладони. Руки натруженные, сухие, с сильно выдающимися венами - они стали для меня символом олицетворяющим великое трудолюбие русской женщины.
Я любила слушать ее рассказы, и часто просила: "Бабушка, расскажи, как вы жили до революции? А какая она война? Очень страшная?". Она, отложив все дела, садилась и тихо начинала рассказывать о том, как была молодой, как ее выдавали замуж. Но больше всего рассказывала о войне, а мы слушали. Многое забылось, но что-то осталось в памяти навсегда. Вот один из ее рассказов.
В последние дни октября сорок первого года железнодорожную станцию "Дорохово" и небольшой поселок прилегающий к ней, где жила бабушка, захватили немцы. Изо всех домов оставшихся после бомбежек и расположенных рядом с железной дорогой, фашисты выгнали жителей, поставили охрану и назвали "Запретной зоной". Это потом, при отступлении, они сожгут поселок почти дотла, а сейчас дома остались стоять пустыми, лишь кое-где, в самых благоустроенных поселились немцы. А мирное население оказалось просто на улице.
Старики, женщины и дети стали искать себе приюта. Те у кого были родственники в ближайших деревнях ушли к ним, а у кого не было, те из деревни в деревню искали себе пристанище. Вместе со всеми и она с родными блуждала по проселочным дорогам. Но так как семья у нее была большая: четверо детей, самой старшей двенадцать лет, а самому младшему два года, и кроме этого престарелая мать и две младших сестры, то ей пришлось долго ходить в поисках хотя бы ночлега. Кого-то пугала такая "орава", у кого-то было уже все занято, кто-то требовал платы, в виде продуктов или золота, а кто-то просто не хотел себя стеснять. Две ночи они провели в чистом поле. Дети и больная сестра Наташа, она в детстве переболела менингитом и с тех пор была как шестилетний ребенок, спали в стогу. Взрослые отдыхали по очереди. Лишь она две ночи проходила вокруг стога, охраняя сон своих близких. На третьи сутки, в маленькой деревне "Марьино" сердобольный хозяин пожалел горемычных и разрешил им поселиться в бане на окраине деревни.
Там они и стали жить. Топили печь, в поле собирали мороженую картошку, колоски пшеницы, которая была скошена колхозниками еще осенью, но так и осталась лежать под снегом. Несколько раз она ходила на станцию - на базар. Обменяла золотое обручальное кольцо на буханку хлеба и золотой нательный крестик матери, доставшийся ей от своей бабушки, на толстый кусок душистого сала. Несколько дней с сестрой Дуней валили, а затем пилили лес рядом с баней. Часть дров оставили себе, а часть продали за полведра картошки и кулек муки одинокой женщине в деревне. Но как они не старалась накормить семью, дети встречали их голодными глазами. У Наташи и младших детей открылся понос от распаренной пшеницы.
Все чаще и чаще она вспоминала о том, что дома осталась картошка, двадцатикилограммовый мешок муки, почти полная литровая бутылка подсолнечного масла, несколько килограммов сала, сахар. Да и потом: новый пиджак мужа, кусок материи купленный до войны, еще кое-какая одежда, две серебряные ложки - все это можно было бы выгодно поменять на продукты. Даже вспоминала об иконе Пресвятой Богородицы, но здесь же горячо молилась и просила прощения за грешные мысли.
Как-то вечером, когда дети уже спали, она тихо, чтобы не услышала мама, сказала:
-Дуня, я завтра рано утром уйду. Ты уж здесь поберегись. Никуда не ходите, детей не выпускай, да и сама не выходи. Если за дровами, то пусть мать сходит.
-А ты куда? На базар? Так менять нечего, - тревожно сказала сестра.
-Нет. Не на базар. Я хочу домой сходить. Там столько продуктов, - тяжело вздохнула она.
Sitek
// -->Banner Exchange
-Ой, - откуда-то из темноты простонала мать.
-Маш, так, туда нельзя. Убьют ведь.
-Не убьют. Я незаметно. А что делать? Смотри, что с детьми. Еще немного и младшие слягут.
-Давай я с тобой. Вместе больше унесем, - предложила Дуня.
-Нет, - решительно сказала она. - Если со мной что случится, так хоть ты останешься. А так?
-Маня, может тебе и, правда, взять Дуню, - послышалась из темноты. - Я одна управлюсь. Мне Ольга поможет. Она вон, как изменилась, совсем взрослая стала. Прямо не узнать.
-Мам, что ты говоришь, - зло ответила она. - Да разве можно ей в поселке показываться? Я - старая. Шаль надвину на глаза - старуха и есть старуха. Пройду - на меня никто и не посмотрит. А она? Ты посмотри на нее.
Дуне шел девятнадцатый год; высокая, статная, с выразительными огромными, цвета полевого василька, глазами, с длинной по пояс косой она привлекала внимание и могла очень быстро стать жертвой бесцеремонных немцев или ненасытных полицаев.
- Её ж первый патруль остановит. Слыхали, вон, что люди говорят. Немцы ни одну красивую девку не пропускают. Сама же знаешь, как местную девчонку полицаи остановили на дороге и убили. Сначала надругались по очереди, а потом убили. Вот когда меня не станет, делайте что хотите, а сейчас - как я сказала, так и будет. Все, давайте спать, - отрезала она. Немного помолчав, уже миролюбиво добавила. - Мам, ты не волнуйся. Я туда и обратно. Всего-то пятнадцать километров в оба конца. К вечеру вернусь. Все будет хорошо.
Всю ночь ей не спалось, она лежала на голом, прикрытым охапкой мягкого сена полу, слушала милое сердцу посапывание детей, и бесконечную, монотонную молитву матери.
Рано утром она ушла. До поселка бабушка добралась благополучно, лишь на станции молодой полицейский остановил ее и, проверяя документы, спросил:
-Куда?
Получив ответ: "На базар", вяло процедил:
-Долго не задерживайся, мать. Сегодня на площади казнь будет.
С полчаса, потолкавшись среди женщин и стариков, она, оглядываясь по сторонам, юркнула к железной дороге. Чтобы попасть домой ей нужно было перейти через железнодорожное полотно, и это было самое опасное. Но ей повезло. Три здоровенных фашиста охраняющих переезд, над чем-то громко смеялись и лишь один из них, бросив на нее мимолетный взгляд и, увидев сгорбленную в черном платке старуху, смеясь, отвернулся. Через десять минут бабушка была на месте.
Дом встретил ее ледяной пустотой. Она судорожно стала собирать вещи, готовая в любую минуту от любого шороха рвануть на улицу, быстро набрала картошки, отсыпала муки, достала спрятанные на чердаке пиджак и серебряные ложки, одну, подумав, взяла, а другую положила на старое место. Если остановят, отберут все, а так есть надежда, что она сможет вновь вернуться сюда. В сенцах, стараясь не греметь, оторвала половую доску и из тайника достала заветные два куска сала, оставшиеся три куска опять тщательно завернула в тряпки и припрятала. Разделила драгоценный сахар на несколько маленьких кульков, два взяла, а остальные так же спрятала. Отлила в пол-литровую бутылку масло, меньшей посуды не нашлось.
Чуть больше чем через час она была готова покинуть свой дом. Но вдруг неожиданно для себя, наперекор всему, она затопила печь, почти не скрываясь, сбегала за водой и замесила пресное тесто. Еще через полтора часа у нее были готовы румяные с картофельной начинкой пироги. Только тогда она стала собираться. На дно корзинки она положила муку, бутылку с маслом, затем еще горячие пирожки, сверху все прикрыла картошкой. Кульки с сахаром распихала по карманам, а сало привязала к телу, от чего узкое материнское старое пальто не застегивалось.
Счастливая, пряча сияющие глаза, она так же удачно миновала переезд и быстрым шагом направилась в "Марьино".
Еще готовя пироги, она решила возвращаться в деревню лесом. По дороге то и дело шныряли немцы, и каждая встреча грозила опасностью. Бабушка не боялась за свою жизнь, она боялась за бесценные продукты, которые при обыске отнимут. В лесу же была еле заметная тропа, которой пользовались местные жители, избегая встречи с фашистами, поэтому опасения, что она заблудится, не было.
Быстро пройдя половину пути еще за светло она просто летела к детишкам и мысленно представляла радостные глазенки своих кровинушек. Это придавало ей сил, и она быстро шагала, не чувствуя ни голода, ни усталости, ни тяжести корзины.
В лесу быстро темнело. В ноябре день короток, и темнеть начинает чуть ли не в пять часов, а в лесу еще раньше. Вскоре тропинка стала еле заметной. Темный лес надвигался со всех сторон, пугая какой-то мертвой тишиной. Раскаты не прекращающегося боя, близкие автоматные очереди, треск немецких мотоциклов и рокот танков, движущихся по дороге, все это казалось далеким и нереальным. Лес безмолвный, величавый в своем бессмертии спал, набираясь сил для продолжения вечной жизни.
Усталость постепенно давала о себе знать. Она уже не летела, а тяжелыми шагами приминала серые снежинки начавшегося снегопада. Вдруг она услышала шум идущий от куда-то сзади. Обернулась, вглядываясь в темноту, и прибавила шаг. Шорох повторился, но уже с боку. Потом ее опять обступило безмолвие.
|
