Copyright © Александр АМЗИН, 2000

День Максимка начал именно так, как ему хотелось - потянулся во сне через подушку и нащупал край тумбочки; ухватил стоявший ещё со вчерашнего дня стакан и осушил одним махом, пожалев, что "Боржоми" так быстро выдыхается. Пожелал себе доброго дня и только после этого открыл глаза.

В пахнущей летом мансарде было уже довольно тепло. Из пришторенной дверцы на балкончик протянулся тяжёлый широкий лучик и лёг на шоколадного цвета доски пола.

Максимка смотрел на луч минуты две, пытаясь угадать, хорошо на улице или так, как намедни обещало радио. Лучик гас два раза, когда его пересекало облачко, невидимое изнутри Максимке. Затем он сделал над собой усилие и одним движением выпрямился. Подошёл к окну и отдёрнул шторку. Синоптики как всегда наврали. За исключением тучки, напоминавшей двугорбого верблюда и странно выгнутого пушистого следа кукурузника зигзагом от Недрёмки и дальше, через всю речку поверх садов к Стополянску, небо было чистейшее и Максимка даже на секунду призадумался - имеют ли облака вообще право быть на таком беззлобном небе?

Он спустился вниз и обнаружил, что вода закончилась. Потопал к колодцу в саду.

[Обдало именно дачной жарой - вы такой больше нигде не встретите. Такая жара бывает рано утром, часов в семь, когда солнышко только просыпается и стелется по земле, ничуть не нагревая дом. Выскочи наружу - и вдруг каждая твоя косточка эдак приятно пропечётся, согреются мышцы; ты посмотришь наверх - а солнышка там ещё нет. Оно только поднимается. Самое милое дело в этом случае бежать к речке - зайчики играют на воде, вдалеке ворочаются баржи, а туман оседает капельками на зелёную поникшую за ночь траву.]

Колодец был старый - копали его, наверное, ещё когда Стополянска и в помине не было, а были две деревушки - Недрёмка и Перовка - по обе стороны небольшой, но важной и живой, до сих пор условно безымянной для карт речушки. Местные речушку называли Кокодиловкой в честь незабвенного фантазёра Петьки Патлатова, который заводил всю деревушку в не очень урожайные тридцатые. По деревенскому преданию, которому минуло уж пятьдесят лет, Петька купил книжку про Египет и по впечатлению своему от книжки назвал речку Нилом. Но название не прижилось у населения, а картографы решили, что иметь второй Нил не очень красиво. Тогда и переименовали. Только Петька картавил, когда волновался, потому и получилась "Кокодиловка" вместо нормальной Крокодиловки. Измученным картографам оставаться в районе, к которому приближался голод и чёрт знает какие болезни, резона не стало и они быстро уехали. А название осталось. И даже, как ни странно, не поистёрлась эта простенькая, в принципе, историйка о речке. А колодец копали уже позже - когда Перовка разрослась и доползла, слившись воедино, с двумя дачными посёлками, в одном из которых, надо сказать, и жил Максимка.

Занятый такими важными, но ни к чему не обязывающими мыслями, Максимка выдернул ведро и умылся. Чаю ему не хотелось, хоть он и любил обычно травяной чай - душистый, зелёный; с паром обязательно и непременно приготовленный по особому Максимкиному рецепту. В чём состоял его рецепт, Максимка и сам толком не знал, но ему неизменно казалось, что, будучи приготовленным им самим, чай приобретает что-то лично Максимкино.

- Господь с ним, с завтраком, - решил Максимка, но не забыл перед уходом взять большое яблоко и задумчиво им хрумкнуть.

Путь ему предстояло держать неблизкий - до автобусной остановки и церкви. Максимке не терпелось узнать последние новости, потому что самые последние ты никогда не знаешь, а в деревне ведь постоянно что- то случается. Вот далеко ходить не надо - деревенские сорванцы с дачными на днях драку держали. Спрашивается, за что? Это не Максимка спрашивал, это дядя Гоша, живущий в двести пятнадцатом спрашивал, когда погнался за своим велосипедом, который деревенские угнали в отместку за поражение. Ох уж дядя Гоша! Стоял красный, весь одеревеневший - подойти чуть не боязно. Стоит - и смотрит, как деревенские с крутой горки на этом велосипеде рекорды скорости устанавливают. Максимка подбежал тогда к одеревеневшему дяде Гоше и спросил:

- Что с вами, дядь Гош?
А тот одними губами ответил, следя за невидимой почти точкой:

- Я ведь не за велосипед, Максимка, боюсь, а за них, голодранцев. Там же недавно строители работали, не дай бог случится чего...а что "восьмёрку" мне сделают - так настоящую покупать не надо будет.

И ведь угадал дядя Гоша! Напоролись деревенские не сразу. Они объехали и несколько гвоздей, и особо острые россыпи, сверкавшие непринуждённо на солнце, объехали - и взмыли в воздух, потому что велосипед наехал одновременно и на большую коробку у изгороди, и на разбитую банку, в которой строители двести восьмидесятого хранили что- то очень противное и с характерным химикатным запахом.

Потом крик стоял на все двухсотые, потому что пацаны сломали Дусин заборчик, беленький, только что выкрашенный этой химикатной дрянью - гоняли их, как сидорову козу.

Максимка свернул налево к колонке, в Жаркий переулок.

Переулок недаром прозвали Жарким - в самые холодные летние дни здесь лежала золотая прокалённая солнцем пыль и поднималось ленивое марево. В Жарком переулке держали редкой красоты цветы и совсем не держали деревьев, заслоняющих солнце. Жёлтая колея Жаркого вела прямо на изумрудную травку мимо деревенской помойки и скотной тропы на большой развилке. Максимка некоторое время раздумывал - идти сразу вверх или карабкаться по остову лестницы сбоку от холма? Выбрал второе и на последней ступеньке как всегда в восхищении замер, отодвинув рукой мешавшую обзору ветку.

Церквушка была не такая уж и красивая и не очень богатая; но при подъёме сбоку вырастала сразу перед носом и надвигалась на Максимку всей белоснежной грудой, отчего ему всегда казалось, что на небе два солнышка - купол и обычное, а белоснежная громада просто большая скала с воротами фигурной ковки.

Надо сказать, что при всём своём уважении к церкви, которую построили деревенские, Максимка никак не мог уяснить для себя, когда идёт служба. Дело было сложное даже для старушек, которые вели христианские календари и всячески любые праздники соблюдали.

В деревню после гласности явился поп. Очень статный и называвший всех в минуты волнения по старинке товарищами, чем щемил сердце всем ностальгирующим. Но пикантность ситуации заключалась в том, что у церкви поп уже был - и самый настоящий. Вёл службы, говорил, что нужно работать и сам даже сработал часовенку и произвёл кой-какой ремонт. В лице его отражались страдания и ненависть к патриархам. Два попа на одну деревню и в один приход - это слишком. Так считали оба священнослужителя. И номенклатурный после установки с самого верха и деревенский после ремонта с самого низа. Попы друг с другом старались мириться, но однажды разошлись не на шутку и с тех пор с лёгкой руки Фёдора-студента закрепилась за новеньким кличка Левый Уклонист, а за старым - Правый Уклонист; так их в народе и звали для краткости - Левый У и Правый У соответственно.

Но так как попов было двое, а приход лишь один, то из-за постоянных споров было разработано простое правило - кто быстрее встал и добежал до дверей, тот и ведёт весь день; а кто из них проспит, то весь день попом не считается. Правило действовало неукоснительно и попервоначалу деревенские с удовольствием наблюдали гонки священнослужителей мимо тёмнозелёных оград через автобусную остановку к церквушечке. Однако, вероятно, сегодняшний день не задался. Максимка, подходя к остановке, обнаружил там две толпы и двух же попов, вещавших истину в окружении своей части паствы. Он увидел задумчивого дядю Гошу и подошёл ближе.

- Что это наши У задумали?

Дядя Гоша всем своим существом выразил свой знаменитый лик номер два - страдание. Кроме обыкновенной задумчивости дядя Гоша ещё умел страдать с задумчивым выражением, а также застывать в нелепых позах с вытаращенными глазами, что и продемонстрировал во время угона велосипеда. угих ликов дядя Гоша не имел и втайне завидовал деревенским с их оживлённой мимикой, но со своей натурой совладать не мог.

Дядя Гоша жевал соломинку и после вопроса страдальчески перекатил её из одного угла рта в другой.
- Это наконец случилось.

Вытянув у меланхоличного дяди всю суть казуса, Максимка пришёл в священный трепет. Сегодняшние гонки оказались особенными в своём роде. И Левый У и Правый У взяли хороший старт, а когда добежали до церкви, то одновременно споткнулись о ступени храма и докатились до самых дверей. Ужасней всего было то, что сделали они это одновременно и теперь не могли разрешить вопроса - кому служить в этот день.

Максимка мельком глянул на небо. Вставал он обычно поздно и вот сейчас солнышко уже перевалило через зенит в западную сторону. Пахло автобусами, пылью и ладаном.

- А по второму разу они бежать не могут?

Дядя Гоша изогнул левую бровь в невыносимой муке.

- Если они не добежали раз, - начал он рассудительно, словно доказывая некую теорему, - то могут не добежать и второй. А так как на всё Его воля, - дядя Гоша прищурился на припекавшее солнце и упёр палец в небо, - то Он не хотел, чтобы они служили в церкви. Вообще.

Дядя Гоша солидно покачал головой.

- Да ты сам иди, послушай, что попы говорят.

К Левому У Максимка не пошёл - там собирались в основном старые механизаторы и старушки, торгующие на городском рынке сельдереем. Правый же У по старости и мудрости своей говорил так тихо, что от него волнами разливался по толпе шепоток переводчиков, ухвативших хоть словечко.

Из всей богатой и, несомненно скорбной речи Максимка уловил только то, что Он тут ни при чём и дядя Гоша ошибся. Но так как Правый У никак не хотел делать второй забег по жаре, то оказалось, что во всём виноват диавол и это есмь его козни. Незнакомый мужичок-переводчик, стоявший ближе многих к святому отцу уточнил почему-то парадным голосом:

- Бесики у нас завелись! - и победно обернулся к толпе просветлённым взором.

| Следующая страница >

Просим вас оценить это произведение:

Назад на страницу авторов