Copyright © Константин АУГЕ, 2000
Женщины могут летать,
Покуда другим сладко спится...
А. П. Зубарев.
Знойное московское лето наваливалось тяжелым блеском темно-зеленой листвы, наваливалось после обеда, а иногда и утром, достигая своего монархического апогея где-то к полднику, прекрасному, надо сказать, пережитку - анахронизму, оставшемуся разве что в детских садиках да элитных школах-гимназиях; к этому времени солнечная марионетка заполучает все мыслимые немыслимые козыри - гладкие бумажки, вальяжно их перебирает в неестественно блестящих жарких ладошках: она становится жадной, ее беспощадная сила казалось вот-вот сметет и меня, нахлынит-и-скроет мое ослепительно-белое платье - я буду убегать - догоняя настигнет и лишит невинности, заберет в свое гнусное липкое рабство.
Но всегда наступал вечер, быстро смеркалось, и я мысленно благодарила темный прохладный ветер, который буквально нес меня на руках к тому месту, где я обычно проводила длинные летние вечера головой в звезды, а иногда коротая их за книжкой с пожелтевшими от времени страницами, пахнущими бабушкиными платками-накидками и подтверждающими на бумаге несовременность жизни-представления.
Это была еще совсем молодая девушка, невысокая - ей самой это очень нравилось - но тем не менее стройная и невероятно обаятельная в повороте лица, откидывала время от времени в небрежном жесте каштановые, почти в рыжину, волосы, да так, что казалось будто она все время нетерпеливо оглядывает себя со стороны. Очень правильные черты лица - разве что отсутствие острых скул подводило ее в игре в русский классический портрет.
Как только она входила к себе в комнатку, ее тут же начинал одолевать запах свечного воска, плавно перетекающий в Adagio di molto. Долго здесь она находиться не могла, да и не хотела, ко всему остальному, превращаться в измученную жизнью книгочейку, стойко пугающую всю эту ультрамодную компанию толстыми неконтактными линзами немолодых глаз.
Она неспешно переоделась в платье бархатной темноты, прошлась несколько раз по комнате туда-обратно, наконец остановилась, взяла с маленькой китайской этажерки блестящее красное яблоко и погрузилась в рассеянное разглядывание неторопливой уличной жизни, частично видимой сквозь острое стекло окна.
Быстро наступила глубокая ночь: настолько глубокая, что в ней нельзя даже совсем утонуть, а можно просто проваливаться вовнутрь, уверенно лететь закрыв томные глаза, и совсем не будет темно - даже и не бойся - а просто лететь в синем шелковом самолете, ощущая присутствие скорости лишь по силе ветра, нежно хлопающего там, где лучше не дотрагиваться до поры до времени, а он коварно продолжает, и появляется легкость изгиба, легкость парения, и уже так неважно откуда и все только желается знать куда, и я думаю, что нужно раскрыться, но что-то подсказывает, что не пришло время, и я начинаю танцевать, нельзя сказать медленно или быстро, просто танцевать в едином биении с настроением, с настроением ветра, с настроением вовнутрь, плавно дополняя неровности падения. Я хочу, и оно пропадает, пропадает трение о материю, о воздух, внутри все сжимается и я не помню себя с той минуты, точнее помню, но теряю время и силу знания кто я(?), да оно теперь и не нужно. Душа ушла в пятки, на миг задержалась, дернулась, и ослабив последние усилия погладила-соскользнула.
Наконец я чувствую свою раскрытость, я разлита вокруг, я часть этой ночи.
Мгновенно я невольно ощущаю потребность во вторжении чего-нибудь реального, взбаламошного - кто же поймет женскую психологию(?), - и оно возникает ниоткуда, пугая своей напористостью: плотные прожилки не дают мне раствориться в этом бесчувствии, наполненном чувством радости, разлитой сквозь меня вокруг , и это рождает каприз, который тут же маленькой, но властной рукой выталкивает меня обратно. И я опять здесь, с Вами.
Она ушла, и потом вернулась: обессиленная, порозовевшая и счастливая.
"Теперь я буду сидеть до рассвета в ночном саду: буду любоваться холодным серебром луны, небрежно рассыпанном на темно-зеленом металле листьев ".
Она думала о своей красоте, о своем неповторимом облике-очаровании: каждой женщине всегда кажется очевидным, что она - самая лучшая из всех себе подобных .
Неудобно было смотреть на себя как бы со стороны, на свои мягкие, уже совсем не детские, молочные формы, изящную красоту линии тела, со всеми впадинками и возвышениями, с несимметричными рядами светлых, почти белых, ворсинок и строгими островками черных, развратно-жестких волос; амплитудно вздымаясь сверкает золотой крестик, подчеркивая смуглое, в голубизну очарование чуть вздернутой молодой груди.
Sitek
// -->Banner Exchange
"Ах, это чувство, - думала она, - может быть, оно похоже на счастье, на лепестки роз, порхающих на ветру: красные и белые, большие и совсем крохотные, летящие куда-никто-незнает, откуда(?), словно из окна вагона, обычного вагона, выкрашенного прошлым летом в черно-белый цвет. "
Этот двухцветный поток образует мебиусные завихрения, гущи мозаик-листочков - даже гирлянды двух-и-неболее, на синем духзахватывает мюнстерландском небе, так непохожем на камюалжирский слепой омут.
О, это ликование естественной непредвзятости - так и просится звездой - она вся в этом.
И все мысли в сторону, и я представляю, как иду по какой-то улице, абсолютно мне не неизвестной, и навстречу проплывают лица - тяжелые соленые капли на лбу и усталый разрез глаз - а мне свободно и неудивительно, что оно так и есть, и чаще всего случается именно так, и о - ура - ах(!), кажется, что ночью лететь... , пока мужчина ничего не делает, молчит и ничего не делает.
Она откидывает назад волосы.
Вот так вот молчит и ничего не делает, только он так может - а женщинам ни в какую, никак не удается, вот так вот бездействовать и молчать - в этом и есть мужское обаяние, а еще говорить да и нет, хотя мне это совсем не очень нравится.
А еще они пытаются надуть, пытаются дуть что есть мочи в ярко начищенные медные трубы и говорят при этом, что играют на саксофоне, но мне все-таки больше нравится когда молчат.
Крикнуть: хочу звезду! И тут же мне ее кто-нибудь доставит, принесет и положит к моим ногам с кротким взглядом. И если каждый раз по звезде, то звезды ли это (?) - да сложно ответить, ведь уже светает...
Что дальше? Так глупо - даже стыдно формулировать.
Летать - так и было с самого начала - летать - этим все сказано!
Я представляю, как появляется он... Он появляется утром, неожиданно, шумно выпуская воздух, грузный, большой и, тем не менее, проворный* "дядя" в скрипучих кожанных штанах.
- Летают на крыльях, милая! - произносит он надломленным голосом, самодовольно ухмыляясь в подкрученные далианские усы.
Мужчина тертого достоинства - да и куда ему соваться, если самый проницательный мудрец-интеллигент не в силах постичь искусство женской метафизики.
Недожидаясь ответа он проходит в дом, гремит где-то в глубине тяжелыми кованными ботинками, наконец входит в ее комнатку и... вдруг становится совсем тихо. Неожиданно раздается громкий хохот, и довольное лицо появляется за занавеской: "Что -то не видать здесь, крыльев-то твоих!? "
И тут я грустно улыбнулась, конечно, куда Вам до нас, Вам, крепко стоящим на земле титанам, повелевающим государствами и валютными фондами, армиями и целыми народами...
- На крыльях летают птицы. Летать, совсем не означает на крыльях, и совсем не значит парить в бездонных небесах, и необязательно даже... летать!
И я была уже далеко, и мне интересно было со стороны услышать свой голос, мне просто приятно лететь!
Лететь - значит стоять на земле.
Лететь - значит трогать воду.
Лететь - значит терять невинность.
Лететь - значит улыбаться во сне. И еще глотать слезы. И еще стирать губную помаду перед сном. И еще кокетливым движением выскальзывать из одежды.
Лететь - значит приковывать взгляды на улице. И еще ходить голой в одежде.
Лететь - значит быть мечтой сейчас, а не лелеять ее для будущего.
Лететь - значит просто смотреть вокруг.
Лететь - значит просто жить.
весна - лето 1998 года
Москва-Кострома-Печоры
* - очень русское слово - прим. автора
|
